"Нужно жить и читать, понимаете?": Интервью Захара Прилепина для "ЛитРес"


Выдающийся писатель, харизматичная личность. Одни называют Захара Прилепина любимым автором, другие - прозорливым публицистом, а третьи - классиком русской литературы.

"Кино и Книги" публикуют интервью, которое Прилепин дал в день объявления лауреатов премии «Большая книга» 2014. 



Захар Прилепин – больше политик или писатель? Влияет ли политическая активность на ваше творчество, связана ли она с ним или это параллельные процессы?

Политикой далеко не один я занимаюсь на свете, поэтому говорить, что это связано с политической деятельностью – было бы не совсем верно. И даже в числе вот этих радикалов, "другороссов" и прочих — даже там я не единственный писатель. Там был такой персонаж Алексей Цветков, тоже писал книжки. Собственно, сам Лимонов — писатель.

Тот факт, что я активно занимаюсь политической деятельностью, не является объяснением того, почему мои книжки пользовались и пользуются определенным интересом. Я думаю, что тут все вместе, так или иначе, влияет.

Сейчас литература очень мало и не всегда реагирует на то, что мы сегодня видим вокруг себя, на самые болевые точки, связанные, пафосно выражаясь, вообще с народом как таковым. Очень много литературы, условно говоря, московской – какие-то будни менеджера среднего звена, другие сугубо точечные вещи: например, семейная история, но не в толстовском смысле, а просто какая-то гендерная проблема, никак не претендующая на обобщения, равные "Анне Карениной". И совсем нет настоящих персонажей самых разных ступеней нашего мира. Как мне Марина Степнова, кстати, замечательная писательница, сказала: "Захар, этого же не было никогда в современной литературе. Ты привел ОМОНовца в литературу, привел крестьянина, крестьянку, проститутку. Мы их не видели никогда в жизни или видели как-то не по-настоящему, как нам казалось".

 

Вот как раз относительно опыта. В 23 года вы закончили писать стихи, в 24 вы начали писать прозу. Это был какой-то удар под дых? Вот сейчас нужно было это сказать? Насколько я понимаю, вы как раз тогда прошли Чечню, скорее всего, – если я правильно хронологически…

Да, все правильно, вы очень внимательно прочитали какие-то мои интервью, наверное. Но я не думаю, что это было прямо вот так последовательно.

Я, действительно, писал стихи, все они вошли в книжку "Грех". Я думаю, что из них, – там, по-моему, сорок стихотворений, из них тридцать пять написаны в шестнадцать, семнадцать, восемнадцать лет. А потом, наверное, я еще несколько стихотворения написал в двадцать, двадцать один, двадцать два… Но, в сущности, я уже эту тему закрыл для себя.

В детстве и в юности я хотел быть поэтом ужасно, зачитывался биографиями всего этого Серебряного века. А потом закрыл эту тему, я про нее забыл. Не то что я бросил в двадцать три года писать, я просто их давно уже не писал и, наверное, случайно какой-то последний текст написался в двадцать три года.

Сейчас я вспоминаю, я женился в двадцать три года, и добавились любовные стихотворения, два или три, которые жене написаны. А в двадцать четыре я начал прозу – не потому, что я бросил стихи, а начал прозу. А просто потому, что я давно уже ничего не писал.

Двадцать четыре? Все-таки это, наверное, позже было, в 2001 году. Соответственно, мне было 26–27 лет.

 

 

Когда вы начали "Патологии"?

Когда я по чуть-чуть, по чуть-чуть начал писать, едва-едва. Если уж говорить серьезно, то я начал писать прозу лет в двадцать девять, наверное. Эту "Патологию"я корябал, корябал, потом уже года через два решил: ну, вроде какая-то штука получается. Я ее быстро дописал. Больше половины книги я написал за год, практически накануне тридцатилетия.

По моим ощущениям, когда я начал писать прозу, никаких стихов я не писал уже лет… целую жизнь.

 

Может, вы что-то пишете "в стол"?

Ничего "в стол" не пишется никогда. Зачем "в стол" писать?

 

То есть, писательский труд – это труд, это работа?

Это работа в первую очередь. Это именно работа. Я никогда ни одной строчки, простите мне мою меркантильность, не буду писать, если я не знаю, для чего я это буду использовать. Все, что мной написано, я все это издаю, аккуратно систематизирую, еще раз издаю – и выжимаю из этого максимум возможного. Чтобы я что-нибудь написал и положил и решил, что потом я как-нибудь это использую, для себя, – да никогда в жизни. Я даже дневники пишу и в Facebook тут же их выкладываю. А потом их издам тоже.

 

"Обитель" – книга, завоевавшая все премии в этом году, просто открытие года. Ваши впечатления?

Я вчера ночью читал рецензию, где было написано, что литература больше не занимается современностью, писатели сбежали от современности. Сорокин убежал вперед куда-то, Алексиевич убежала в советское время, Прилепин – в "Обитель".

Это какое-то безобразие. Я написал до этого девять книг, все они о современности. Я писал, писал – критик это не замечал. А теперь я наконец написал исторический роман, тут же он прибежал и сказал: "Вот, все сбежали от современности". Все это смешно. О современности написаны десятки книг, в том числе и мои тоже.

Мое поколение, поколение новых реалистов, оно активно этой темой занялось. Я с большим интересом прочитал роман "Воля вольная" Ремизова, который в коротком списке "Большой книги". Вот он как раз самый-самый современный, о современности. Там сибирские мужики, их охота, их коррупционные схемы – это все, что, казалось бы, может превратиться в ужасную пошлость. Но он справился, по крайней мере, до последних пяти страниц книжки прошел по очень точной грани. И вот этот тип русского мужика, русского человека, охотника, вообще все типажи – женщины, мент, все прекрасно просто у него получилось. Я думаю, что такую степень погруженности и точности подачи характеров можно почувствовать только в такой книге, в литературе. Кинематограф работает в этом смысле, но он по-другому все это преподносит. И ни одна сфера искусства не даст вот эти точные тактильные ощущения этой действительности. Поэтому Ремизов просто молодец.

На самом деле, много хороших. "Теллурия" Сорокина – хорошая книжка.

 

 

Вы упомянули новый реализм.

Новый реализм? Он справился со своей задачей. В девяностые годы в целом было время, что называется, возвращенной литературы. Все читали Довлатова, Булгакова, Солженицына и Шаламова.

За современностью как-то никто не следил. Был, конечно, Поляков и следующее поколение – Варламов и Павлов. Но в целом их не очень заметили.

Затем настала уже новая эпоха, произошел очередной тектонический сдвиг, наступили нулевые. Тут появился Шаргунов, Садулаев, я, Андрей Рубанов. И мы все высказались. Рубанов принес свой опыт из тюрьмы, Садулаев – из Чечни, Шаргунов – свой экспрессивный опыт молодого человека, который живет московской такой жизнью, в отличие о того, о чем пишет Сергей Минаев, у которого все-таки другое. И мы все это притащили.

Теперь и мы все выросли уже, всем ближе к сорока. И у нас уже более широкие пошли обобщения, и мы уже ждем следующее поколение, новых варваров. Они пока не появляются, но должны. Как в песне Гребенщикова, молодая шпана, что придет и "сотрет нас с лица земли". Но пока этой шпаны нет.

 

Относительно как раз этой "шпаны". А что бы вы посоветовали прочитать этим двадцатилетним, которые сейчас набираются этого опыта – для того, чтобы можно было…

Слушайте, да нельзя им советовать, что читать. Надо посоветовать им прочитать все (смеется).

Понимаете, самая большая проблема молодой литературы, их две всего, на самом деле, – что они мало живут и мало читают. В двадцать лет вообще не надо ничего еще писать, а надо только читать. Это совершенно лишнее занятие. Они все приходят и несут свои необычайные сексуальные похождения – шестнадцатилетние, двадцатилетние…

 

То, что заботит.

Да, но они еще их нафантазируют очень активно. Все, больше они ничего не знают, больше нет никакого опыта. Они все такие – немножко под Лимонова, немножко под Генри Миллер, немножко под Буковски… Но эти люди, перечисленные мной, – Лимонов, Буковски, Миллер – они прожили колоссальные жизни, прошли самые разные социальные лестницы, и эмиграцию, и муку, и боль, и разводы, и страсти, и влюбленности, и войну. И потом они стали об этом отчитываться. А эти молодые люди, они решили весь этот лишний сор пропустить, потому что чего там – жить можно сразу прямо, с места в карьер.

Надо жить и читать. Понимаете, надо жить и читать.

 

С кем из великих людей или писателей, вы бы хотели познакомиться лично? Обсудить нынешние какие-то проблемы?

Ну, нынешние – вряд ли. На самом деле, и ни с кем бы и не хотел познакомиться. Потому что…

 

Прошлое – в прошлом?

Да. Гораздо же больше удовольствия – это разглядеть сегодня человека не то что соразмерного, а наследующего и Достоевскому, и Толстому, и Платонову. Вот я уверен, что Александр Терехов, например, великий русский писатель. Уникальный совершенно автор, который достиг в смысле литературного языка высот, соразмерных набоковским или газдановским. Гениальный писатель, и мне гораздо интереснее за ним наблюдать. Но даже и с ним я общаться не собираюсь. Мне нечего с ним совершенно обсуждать.

Мы там давно знакомы с Лимоновым, мы постоянно с ним так или иначе на связи. Но он меня зовет в гости уже не первый год – я не еду к нему, потому что мне достаточно за ним наблюдать со стороны. Я не ищу сближения ни с кем.

Честно говоря, я не знаю даже, для чего его искать. Из чувства такта, понимаете? Из чувства такта. Литература – место иерархии. Я понимаю, насколько огромны эти люди. Нет никакого желания отвлекать их, как-то навязывать свое общество им, во-первых. А во-вторых, они настолько уже большие люди, что они ведь никогда не раскроются.

Если с кем-то знакомиться, то с восемнадцатилетним Львом Николаевичем Толстым, с пятнадцатилетним Есениным, понимаете? А не с Толстым, которому семьдесят два года. Он хотя бы стал тебе открываться, ты бы увидел человека. А потом ты общаешься уже просто с бородой или с кудрями есенинскими. Великий писатель – это вещь в себе, ты просто можешь круги вокруг наворачивать. Но я могу так же работать с текстом Есенина, Толстого или с его фотографией – будет точно такой же эффект.

Я бы, может быть, хотел в какую-нибудь тусовку попасть, как мы сегодня это называем, – Лицейская тусовка Пушкина или есенинские все эти имажинисты, вот с ними выпить шампанского, повалять дурака, пошляться по садам в Москве… Но это просто на уровне эмоциональном. Просто это было бы забавно.

 

 

 

Тогда последний вопрос. Краткий итог: пять книг от Захара Прилепина. Самых... которые надо прочитать.

 

1) Леонид Леонов – "Дорога на океан".

2) Джонатан Литтелл – "Благоволительницы".

3) Гайто Газданов – "Вечер у Клэр".

4) Валентин Катаев – "Уже написан "Вертер".

 

И что бы такое назвать еще? Слишком много книг сразу толпятся в очереди. Ну, пускай это будет, чтобы жизнь медом не казалась...

 

5) Томас Манн "Иосиф и его братья".

 

 

 

АВТОР: Ирина Васильева

ИСТОЧНИК: "ЛитРес"



Вы можете авторизоваться на сайте через:
Vkontakte Yandex Google

или введите Ваше имя:

Комментарии (0)