"Все самое интересное происходит не во вне, а внутри человека": интервью Людмилы Улицкой "Медузе"


На прошлой неделе один из самых продаваемых российских авторов Людмила Улицкая дала интервью изданию "Медуза", в котором поведала о своем отношении к государству,  рассказала о новой книге и вспомнила близкую подругу Екатерину Гениеву.

 

Фото: PhotoXPress

 

— На этой неделе в России начали уничтожать санкционные продукты. Вы как человек, родившийся в эвакуации, живший в послевоенной Москве, часто возвращавшийся в те времена с героями ваших книг, как к этому относитесь?

 

— Это мерзость, безумие. Но также и свидетельство совершенной бездарности тех, кто эту меру борьбы с сыром и собственным населением придумал.

 

— Вы высказывались про фонд «Династия», защищали центр детской адаптации при признанной «иностранным агентом» организации «Гражданское содействие»; в прошлом году участвовали в киевском конгрессе интеллигенции, организованном Ходорковским. Что для вас значат эти выступления и открытые письма? И нет ли чувства усталости от того, что хорошие люди говорят-говорят, а все становится только хуже?

 

 — Чувства усталости я не боюсь. Я вообще с годами все меньше боюсь. Но подписать письмо — дело неутомительное, и это самое маленькое, что можно сделать. Меня мало интересует политика, множество других вещей меня интересуют гораздо больше. Я не хуже вас знаю, что против лома нет приема. Я хорошо понимаю тех людей, которые уезжают из страны, не желая принимать участие в творящемся безобразии. Но я здесь, и говорю то, что думаю, когда у меня спрашивают. Не спрашивают — не говорю.

 

 — Как вы себя ощущаете в роли «пятой колонны»?

 

 — Это меня пока не касается в практической жизни. Мало ли что про меня говорят? Однажды, лет 15 тому назад, когда меня еще в «пятую колонну» не зачислили, я собрала цитаты о себе в прессе. Чего там только не понаписали! Впрочем, довольно, безобидные вещи: что у меня две дочери, одна работает у Черномырдина, а вторая живет в Канаде… А у меня два сына, оба живут в России. И остальное в этом роде.

 

«Пятая колонна» — называйте как хотите, хоть горшком, только в печь не ставьте. А совсем недавно один деятель писательско-лакейского направления назвал меня «мэтрессой». Я приличная старуха, замужняя, между прочим, вряд ли кто-нибудьмечтает взять меня на содержание. Так что же мне — на дуэль недоумка вызывать? Пусть забавляются, если им угодно…

 

— У нас не очень хорошая атмосфера в целом по стране — она способствует творчеству или, наоборот, убивает желание им заниматься?

 

— Эта атмосферу я не могу назвать «не очень хорошей», она мне кажется определенно очень плохой. Но она не имеет отношения к моей работе. Иногда я уезжаю работать за границу, но это связано исключительно с тем, что там меньше телефонных звонков и всяких текущих дел, которые от работы отвлекают.

 

— Ваши ощущения от сегодняшних дней перекликаются с какими-то из времен, в которых жили вы или герои ваших книг?

 

— Все самое интересное происходит не во вне, а внутри человека. Исторический фон меняется. Но есть вещи неизменные: порядочность, чувство собственного достоинства. Время предлагает не новые искушения, они все те же: власть, деньги. Все давно описано. Кроме того, есть страх — за собственную жизнь, за жизнь близких. И таким образом, меняются не сами искушения, а их размерность. Теперь это называется «цена вопроса». Сколько надо уплатить, чтобы человек совершил подлость? Тридцать серебреников или тридцать миллионов? Не очень интересно. Много ли людей, которые твердо отвечают «нет»? Немного, но я таких знаю.

 

 — Вы представляете себе героев ваших книг в современной жизни? Органичными были бы они в 2015 году или нет? Условно говоря, тот же доктор Кукоцкий ушел бы в запой, когда ему настойчиво предложили бы вступить в «Единую Россию»? Ведь по должности для него это был бы почти неизбежный шаг.

 

— Сегодня никакого доктора Кукоцкого уже не может быть. Эта редкая порода людей вымерла. Мне, во всяком случае, такие врачи больше не попадаются. У каждого времени свои герои. Это не значит, что сегодня нет хороших врачей, но ушел этот человеческий тип. Да и сама медицина очень изменилась, сегодня не так важен талант и интуиция врача — такая техника фантастическая! Лечение стало протокольным. Да и вообще, скоро нас будут лечить машины, мы уже очень близко к этому подошли.

 

 — Я смотрю на список ваших наград, литературных премий в России и других странах, а параллельно читаю: «Следственный комитет Орловской области проверил книги Улицкой на предмет пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних». Мне очень интересно, что вы чувствуете в момент узнавания таких новостей?

 

— В хорошую минуту хочется немедленно поехать туда, поговорить, пожалеть идиотов, объяснить — что же на самом деле это за явление, почему надо знать биологию и так далее… А другой раз — пусть беснуются, чернь.

 

— Екатерина Гениева, с которой вы очень дружили, в интервью «Медузе» незадолго до смерти говорила, что даже во времена Карибского кризиса культура была площадкой, на которой всегда можно было договориться. Почему сейчас эта формула не работает — и именно культура является предметом политического раздора?

 

— Во всем мире чрезвычайно снизился культурный уровень, это касается и президентов, и их охранников. Элита — не в понимании теперешних начальников, любителей всего самого лучшего и самого дорогого — вина, гостиниц, баб и автомобилей, а в строгом смысле этого слова — лучшее, отборное, то, что в сельском хозяйстве отбирают «на племя», существует. Екатерина Гениева и была этой элитой. Государство должно бы об элите заботиться, сохранять, а оно уничтожает.

 

Вот уничтожает сегодня Академию наук, и те остатки научной элиты, которые еще существовали в России, теперь уедут за границу. Культура — это наука, искусство, сегодня еще и новые технологии. Происходит такой процесс, при котором в России останутся Иосиф Кобзон и Захар Прилепин. Это и будет называться культурой.

 

 — Можно я про Екатерину Гениеву спрошу отдельно? Вы же были с ней в ее последние дни в израильской больнице. Какой она была для вас и для всех?

 

— Мы были знакомы не один десяток лет, но сблизились в последние годы. Действительно, когда стало ей совсем плохо, я полетела в Израиль, где ее лечили, чтобы с ней попрощаться. Провела там последние четыре дня ее жизни.

 

Она была моей подругой, я могу это сказать. Она была слеплена из того теста, которое ко мне не имеет никакого отношения. Она деятель, человек с государственным умом. Я всегда считала, что она должна была быть министром культуры России. А теперь, когда она умерла, могу сказать, что она была бы и лучшим премьер-министром, и лучшим президентом, чем те, кого мы имеем. При государственном масштабе личности — она видела отдельного человека.

 

Когда было уж совсем плохо, она уходила, была на тяжелых медикаментах, но, открывая глаза, благодарила всех, кто был рядом — арабскую уборщицу, палатного врача, мужа, зятя, сотрудников, которые приехали прощаться. Это потрясающе — интонация была одна и та же: не было ни специального голоса для высших, ни специального голоса для низших. Вот тут я и поняла, что она действительно уходила как христианин…

 

 — Я читал разные старые новости и обнаружил такую: «Людмила Улицкая написала свой последний роман». Это было в 2003 году после «Шурика», как я понимаю. С тех пор вышли «Даниэль Штайн. Переводчик» и «Зеленый шатер». Правда ли, что вы хотели еще тогда остановиться, но всякий раз откладывали это?

 

— Это непосильно тяжелый для меня труд. Так получается, что он все не кончается. Каждый раз, когда большая работа подходит к концу, я боюсь умереть, не успев закончить. Думаю, что мне сейчас сказать уже будет нечего и я спокойно займусь чтением толстых книг, с внуками буду время проводить.

 

— Вас кто-то из коллег продолжает вдохновлять? Есть кто-то, кого вы читаете с удовольствием? Или все-таки ваши новые произведения возникают автономно?

 

— У меня мало друзей среди писателей. Писательское сообщество не вызывает у меня никакого восторга. Больше художники. Профессионалы в других областях. Взахлеб давно не читаю, а вот удовольствие настоящее получаю последнее время почти исключительно от хорошей научно-популярной литературы. Видимо, как и мой дед, любитель всяческих наук.

 

— У вас «Зеленом шатре» эпиграф из Пастернака про неправоту времени и умение быть человеком на его фоне. На мой взгляд, это ко многим вашим вещам эпиграф. У вас очень часто смутное время, диктатура или война — фон, на котором живут главные герои. Почему эта тема так для вас важна?

 

 — Эта тема для всех важна. Если искать далекий источник и в какой-то степени ответ, то его дает апостол Павел: «Не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума». Переведите своими словами на современный язык… Много мыслей рождается, а одна из них — думайте своей головой, а не слушайте, что говорит большинство, даже если оно составляет 86%. К сожалению, большинство очень часто заблуждается, в этом и заложена огромная опасность демократии.

 

 — Вы сейчас пишете новый роман, можете немного о нем рассказать? Правда ли, что он об одном из ваших дедов, репрессированных в 1930-е?

 

 — Да, если бы не мой дед и его тяжелая биография, я бы не взялась за эту работу.

 

— Я знаю, что вы читали письма тех времен, на них основан новый роман. Какое у вас было ощущение от тех писем?

 

— Они потрясающие. Они заставили меня написать этот роман. Я ведь приняла решение никаких больше романов не писать. Я не люблю толстых книг, давно их не читаю. То есть все толстые книги прочитала в юности и больше не хочу. Но письма меня заставили взяться за эту невероятно тяжелую, просто непосильную работу. Но теперь уж точно — последний раз.

 

 — Главный герой романа Яков Самойлович Улицкий, так? Я читал, что он написал учебник музыки, а еще, в 1940-е, докладную записку о перспективах возникновения государства Израиль — для Политбюро. Да еще и был экспертом по промышленным городам. Навскидку я не вспомню сейчас ни одного известного человека, тем более с доступом к Политбюро, — такого же разностороннего. Как вы думаете, что с происходит с нашими современниками? Мы мельчаем и не меняемся?

 

— Нет, главный герой романа — Яков Осецкий. И хотя я использовала письма моего деда и некоторые биографические параллели, все-таки между ними нельзя поставить знак равенства. Мой дед, как и герой романа, провел в ссылках с 1931 года по 1937-й, а в 1948-м получил десять лет лагерей, после которых снова оказался в ссылке. В ссылке и умер в 1956 году. Никакой близости с Политбюро у деда никогда не было. Он писал свои рефераты для Еврейского антифашистского комитета, и, видимо, Михоэлс передал их заместителю министра иностранных дел как раз перед голосованием в ООН по поводу создания государства Израиль. Не уверена, что эти документы имели значение — все зависело от мнения одного человека, а этот человек тогда считал, что Израиль будет еще одной республикой СССР. Но этого не случилось, и Израиль впал в опалу.

 

Дед мой не был членом партии, хотя в первые годы революции в каком-то совете недолго состоял, он тогда в армии служил. Потом ему поминали его «меньшевизм». Дед был человеком действительно культурным, считал себя культуртрегером. Один из множества загубленных властью талантов.

 

А как бывший генетик, могу только сказать, что кроме генома, которые мы все несем в себе от наших предков, необходимы условия, в которых геном может разворачиваться. Есть исторические условия, которые способствуют разворачиванию разных дарований, как это случилось в Австро-Венгерскойимперии к концу ее существования. А есть такие периоды, когда эти дарования совершенно не востребованы. Советская власть делала ставку на исполнителей. А исполнитель просто не имеет права понимать в деле больше, чем его начальник. И острота ума, и талант, и самостоятельное мышление оказывались опасными качествами. Носители всякого рода дарований оказывались в зоне наибольшей опасности. Стратегия «не высовываться» была условием выживания.

 

Рискую прослыть русофобом, но мне, кажется, уже приклеили этот ярлык, к тому же я не сообщу никакой новости: в течение десятков лет из поколения выбивались наиболее талантливые земледельцы, названные «кулаками», наиболее образованные люди, отнесенные к враждебным «спецам». То есть выбивали профессионалов, которые не могли подчиняться руководителям, которые в профессии ничего не понимали, но партбилет в кармане носили. Выкосили и армию, и науку, и культуру.

 

На Олимпиаде прошлого года миру показывали наши достижения, целая вереница замечательных художников, писателей. Но при этом не упоминали, что весь русский авангард был уничтожен, что выдающегося биолога Вавилова заморили в тюрьме голодом, что Мандельштам погиб в лагере, что затравили Пастернака. Даже каким-то уж совершенно «наперсточным» приемом Бродского удалось объявить национальным достоянием… Все не так, господа: советская власть от первых дней до сего часа была врагом культуры. Той, о которой шла речь в XIX и начале XX века. То, что мы имеем сегодня, это тоже культура. Падшая, усеченная, подчиненная начальственным директивам. Ее с большим интересом будут изучать ученые через сто лет как интересный феномен «сворачивания». Да уже и сегодня изучают.

 

Мы меняемся. Человечество продолжает свое эволюционное развитие, и, судя по многим признакам, этот процесс ускоряется. Мы стали другими, а наши внуки будут еще более другими, и это очень интересно наблюдать. Развитие это неравномерно. Я очень люблю мысль Герберта Уэллса о том, что человечество разделится на две расы — элоев и морлоков. Не буду описывать эти расы — возьмите книгу и прочитайте. Замечательная мысль, ее потом и Стругацкие подхватили.

 

Собственно, роман мой именно об этом — о жизни как чтении великого текста, не нами написанного. Божественного Текста, как считает один из героев романа. Не уверена, что получилось. Но намерение было такое.

 

Интервью Андрея Козенко,

"Медуза"



Вы можете авторизоваться на сайте через:
Vkontakte Yandex Google

или введите Ваше имя:

Комментарии (0)